-А там кто? - поморщился Его Величество, заглядывая в смотрительное окошко тяжелой двери.
Воняло в подземелье так, что не спасал даже надушенный платок, но король не привык отступаться от своих принципов. Сказал, что проверит темницы лично - так, значит, тому и быть. К счастью, обход практически законен. Осталась последняя камера, самая дальняя, судя по ее виду, сейчас ответят, что уж лет десять стоит пустая.
-Там..., - стражник нахмурился. -Этот... как его... знатный. Из Риэнны.
Сердце его Величества похолодело. Он впился пальцами в холодные прутья решетки, закрывавшей смотровое окно.
-Они же все... погибли, - выдохнул он.
Его вина и его преступление. Даже в гневе, даже обезумев от гнева, он не должен был обрекать на такую смерть невиновных, как оказалось, людей. Пытки, пока не сошли с ума, смерть от истощения и холода. Когда король пришел в себя после Риэнны и приказал освободить пленников, спасать было уже некого. Он думал, что некого. Шесть лет назад.
-Он...почему его ...здесь держали?
В королевской темнице, а не городской тюрьме, как всех остальных. Эвар хотел схватить ключи с пояса стражника и отворить скорее злосчастную дверь, но страшился того, что увидит. Еще одна жизнь, спаленная его яростью.
-Так..., - парень стражник задумался. - Вы же сами... того, приказали, Ваше Величество. Он у них вроде как главный... был.
Герцог. Возглавлявший риэнскую резню, как тогда подумал король. А на самом деле Эвар сам ее и возглавил.
-Отворяй! - рявкнул Его Величество, ощущая, как внутри все скручивается в тугой узел.
Темная клетка камеры, сырая, холодная, на полу валяются гнилые остатки сена, в углу куча тряпья. Запах такой, что.... "Это не тряпье, это человек", - с ужасом понял Эвар. Заставил себя шагнуть внутрь. Посветил факелом на череп. обтянутый кожей, с длинными, спутавшимися грязно-серыми волосами. Пленник лежал на полу, закрыв глаза и едва дышал. Эвар осторожно накинул на него свой плащ, укрывая голову.
-Выносите его. Осторожно. Смотрите, чтобы свет в глаза не попал, - отрывисто приказал король.
Здесь даже окна не было. Даже крошечной щели. И эта часть коридоре не освещалась. Эвар наградил каменные стены яростным взглядом и торопливо пошел вслед за стражниками.
-Отнесите в синие покои. Бережно! Я позову целителя! - приказал он.

-Твое милосердие хуже гнева, - с упреком произнес Бенуа.
Целитель отказался официально стать "придворным", выбрал свободу, но остался для Короля давним другом. Теперь приходил, стоило за ним послать. В крайнем случае была статуэтка-артефакт, прикоснись и явится, словно джинн. Иногда из бутылки, не слишком трезвый.
-Предлагаешь добить? - огрызнулся король.
Пленника вымыли и переодели. Выглядеть лучше он не стал. Как был ближе к мертвецам, так и остался. Лежал неподвижно на роскошной кровати, а что еще король был в силах для него сделать?
Бенуа пожал плечами, словно говоря "есть идеи получше?"
-Он дожил до сих пор! - с яростью проговорил Эвар. - Значит, хотел жить. Предлагаешь забрать у него этот шанс?
-Тень шанса, - поправил целитель. - Любой человек сошел бы с ума от меньшего, что выпало на его долю. Месяцы пыток, годы одиночества и голода на самой грани. Странно, что он вообще выжил.
-ЛЕЧИ! - рявкнул король. - Не будет выбора, я убью его сам, но сейчас, лечи! Ты же клялся помогать людям, черт тебя подери!
-А ты клялся заботиться о них и защищать, - парировал целитель. - Хорошо мы с тобой соблюдаем клятвы, а?

Пленник очнулся ближе к вечеру. По велению Бенуа послали за королем. Эвар кинулся в синие покои едва ли не бегом. С порога наткнулся на суровый взгляд друга, будто на стену. Похоже, радостных вестей ожидать не приходилось.
-Он в сознании,- сообщил Бенуа. - Молчит. Способен есть.
Вот так. Приговор в трех словах. Эвар с печалью посмотрел в исхудавшее лицо с острыми чертами. Черная повязка на глазах, наложенная Бенуа. Плечо перебинтовано, может, пленник от голода себя кусал? С прошлыми такое было...Годы назад. Как? Как он мог ЗАБЫТЬ человека в подземелье?!
-Мне... очень жаль, герцог, - Эвар понимал, что говорит это не для пленника, ради себя. -Я...
"Хуже, чем убил вас и сожалею". Порой бесполезны даже рожденные сердцем слова.